Куряне на Чернобыльской АЭС. Спустя 24 года
Фото из личного архива Владимира Екимова.

Куряне на Чернобыльской АЭС. Спустя 24 года

- 26.04.2010, 12.05 - Анна Сотникова

26 апреля исполнилось 24 года катастрофе, случившейся на Чернобыльской АЭС. До сих пор многие вспоминают о ней с содроганием. Особенно люди, непосредственно участвовавшие в этих событиях. Когда идет любая война, есть 30% безвозвратных потерь - те люди, которых убило, 30% санитарных - люди, которых ранило, и 30% тех, кто совсем не пострадал. Ликвидаторы катастрофы на Чернобыльской АЭС пострадали все: они дышали радиоактивной пылью, облучались гамма-лучами. Вот и сейчас, спустя 24 года, чернобыльцы до сих пор ощущают на себе влияние этой катастрофы. О том, как же проходила ее ликвидация, об ощущениях и простых человеческих моментах, мы поговорили с членами Курской областной организации Общероссийской общественной организации «Союз «Чернобыль» России».

Геннадий Анохин: Главное было наладить взаимодействие всех служб

В 1986 году Геннадий Анохин служил в Киеве начальником медицинской службы военно-воздушных сил Украины. После того, как случилось катастрофа на Чернобыльской АЭС, естественно, главная задача по ликвидации ее последствий легла на вооруженные силы. «26 апреля ситуация, произошедшая на Чернобыльской АЭС, была страшной государственной тайной. Катастрофа случилась в час ночи, а утром на место вылетел на вертолете офицер-химик из службы округа. Согласно команде, поступившей из Москвы, ему необходимо было посмотреть, а потом и доложить о той ситуации, которая творится в Припяти. О том, что произошла катастрофа, не знал даже экипаж вертолета. И как мне потом рассказывали ребята, они прилетели туда, покружились, встретили какое-то облако и вернулись на аэродром. Химик, что-то замерял, но о цели не рассказывал. Вернувшись, весь экипаж пошел отдыхать. Вечером, примерно в 22 часа меня вызвали на машине в штаб», - рассказывает Геннадий Анохин.

Здесь его встретил командующий, который и сказал - что-то произошло в Чернобыле, пожар, наверное, на станции. По его словам, летчики, уже летавшие туда, видели какое-то облако. Поэтому на Геннадия Анохина была возложена задача в аэропорту Борисполя пообщаться с ними, чтобы разобраться с этим делом. «На счастье оказалось, что летчики вернулись поздновато, а в авиации была такая система: если до дома добираться далеко, то летный состав отправляют отдохнуть в специальный профилакторий, который имелся в каждом аэропорту. И мы уже со специальным прибором пошли осмотреть вертолет - проверили, а уровень радиации-то сумасшедший. Естественно, сразу поехали к летчикам, стали их проверять, а одежда фонит - от нее тоже идет излучение. Я дал им распоряжение вымыться и переодеться. А что делать с одеждой, которая вся заражена: сжигать ее нельзя, выбрасывать нельзя, закапывать нельзя. В итоге, завязали ее в целлофановые мешки и положили на складе, так сказать, до лучших времен», - вспоминает наш собеседник.

Когда Геннадий Анохин вернулся в штаб, его уже ждал вертолет, и он и полетел в Припять. Это был совершенно новый город, в 15 километрах от которого находился обычный районный центр с одноэтажными домишками - Чернобыль. «Мы сели на клумбу у гаркома партии. К слову, когда мы туда летели, то я видел, что по дороге идет колонна автобусов с людьми. Я еще подумал: куда их везут? Мы ведь ничего не знали. Уже потом стало ясно, что людей эвакуировали. Мы пришли в гарком партии, поднялись на второй этаж. Там царила обычная деловая атмосфера», - рассказывает Геннадий Анохин.

В Припяти Геннадий Анохин сразу пошел к начальнику химической службы вооруженных сил СССР Владимиру Пикалову, который и ввел его в курс дела. «Он дал указание какому-то полковнику показать мне карту радиационной обстановки станции и окружающей территории. Вот когда я на нее посмотрел, мне стало все понятно. На ней было показано, что огромная территория заражена радиоактивными осадками. Я понял, что нужно спасать людей от радиации», - вспоминает Геннадий Анохин.

Поскольку уровень радиации был высоким, войска окружили 30-километровую зону, в которую запрещалось заходить. Ученые поставили задачу сверху забросать реактор Чернобыльской АЭС различными веществами. «Там ведь произошел паро-воздушный взрыв, и с реактора сорвало металлический колпак, который весил более сорока тонн. Радиоактивные вещества полетели в атмосферу. Вот и решили это жерло забросать песком, гравием, мраморной крошкой, свинцом. Голыми руками ведь не будешь это делать, решили привлечь авиацию. Мешки с веществами грузили в вертолеты, и летчики, на высоте 200 метров, пролетая над реактором, скидывали их. Это сейчас уже спорят, а нужно ли было так делать. Но эта идея возникла у ученых», - объяснил Геннадий Анохин.

Зрелище было впечатляющим: тонна-две летит с высоты 200 метров, падает в жерло. Оттуда вырывается клуб дыма, пыли, которая, конечно, является радиоактивной. «Другого пути не было, потому что там шла высокотемпературная реакция, которую надо было погасить. Летчики проделывали до 22 вылетов в день. Моя задача была следить за тем, чтобы летчики не получали повышенного облучения. Так, утром за завтраком им выдавалось противорадиационного средство. К слову, многие знают, что алкоголь является хорошим противорадиационным средством. Но дело в том, что его нужно принять за два часа до входа в радиационную зону. Поэтому мы давали летчикам именно таблетки», - отметил наш собеседник.

Но самое трудное в первые дни были именно организационные моменты - наладить взаимодействие всех служб. «Каждый занимался своим делом, не было человека, который отвечал бы за все. Да он и не был нужен. Командир полетов занимался летчиками, другой человек следил за тем, чтобы вовремя подвозились вещества, которые закидывали в жерло реактора. Медики, понятное дело, отвечали за здоровье людей. При тех уровнях радиации, которые я увидел на карте радиационной обстановки станции и окружающей территории, нужны были специальные критерии. А их не существовало: были критерии только на военное время. По ним было установлено, что лучевая болезнь возникает при получении облучения свыше 100 рентген. Хотя, все это сугубо индивидуально: у некоторых людей она может возникнуть и при меньшем облучении, а у другие и 150 рентген выдержат. Согласно критериям, для сухопутных войск 50 рентген безопасная доза, а для летчиков 25 рентген. Поэтому я сразу и предложил командующему: давайте установим норму 25 рентген», - вспоминает Геннадий Анохин.

Но оказалось, что первые экипажи 25 рентген набрали за три дня. Медики отстранили их от полетов. Новые экипажи и вертолеты пребывали со всех точек бывшего СССР. «Учетом доз должен был заниматься штаб. А его в первые дни катастрофы просто не существовало. Этим тоже стали заниматься медики. Мы встречали экипажи, которые замеряли дозу радиации, учитывающуюся расчетным методом. Позже привезли специальные приборы, показывающие малые зоны», - рассказывает Геннадий Анохин.

Заражалась вся техника: вертолеты после каждого полета накапливали радиацию, двигатели, особенно масленые фильтры. Поэтому почти все они были оставлены там же, в Припяти. На восьмой день катастрофы был сформирован штаб, и на него был возложен учет по фиксации доз. «Все люди из Припяти и Чернобыля были эвакуированы. Было дико: повсюду тишина, все брошено. Только вороны каркали», - отметил наш собеседник.

Геннадий Анохин пробыл в Припяти до 30 мая. За его работу по ликвидации катастрофы на Чернобыльской АЭС он получил орден Красной звезды.

Александр Конорев: Техника так и осталась зараженной

Александр Конорев был заместителем командира авиационного полка. Его вертолетный полк прибыл в Чернигов, где базировалась вся авиация, привлеченная к ликвидации катастрофы, по тревоге из Литвы. Там находилось порядка 100-150 вертолетов. «Нас определили жить в санатории Химволокно, где были обычные двухкомнатные квартиры. Ежедневно утром, где-то часов с шести, у нас начиналась вылеты, а заканчивались ближе к 12 ночи. За три недели, что я пробыл в Чернобыле, у нас был всего один выходной», - рассказывает Александр Конорев.

В полке Александра Конорева было десять вертолетов Ми-6. «Именно они в первые дни ликвидации аварии сбрасывали в реактор, или как мы его между собой называли - кратер, любой свинец. Первое время летчикам приходилось этот груз едва ли не ногами и руками сбрасывать. Потом уже появился специальный механизм, с внешней подвеской, который сбрасывал груз, привязанный к парашютом, при помощи нажатия кнопки. Это продолжалось в течение двух недель. Потом нам давали и другие задания. Например, из Канады привозили специальную липкую жидкость, которую мы с вертолетов распыляли на зараженную территорию. Она ложилась на землю, загущалась и не давала подниматься радиоактивной пыли», - объяснил Александр Конорев.

Организована работа для летчиков была безупречно: их заселяли, кормили, выдавали транспорт, которым можно было добраться до работы, сменяли одежду. Дисциплина и исполнительность также была на высоком уровне.

Летчики сменяли друг друга, а техника, на которой производились полеты, оставалась прежней. «Если замерить уровень радиации, то от вертолета она была где-то 2 рентгена в час. Казалось бы, это немного. Но если вы работаете на этой технике 10 часов в сутки? Получается, за рабочий день ты набираешь 20 рентген. Это касалось не только полетов, можно было просто работать в стоящей технике», - рассказывает Александр Конорев.

Кроме того, техника оставалась зараженной постоянно. «За время ликвидации катастрофы вертолеты накопили радиацию от 2 до 4 рентген. Помнится, мы пробовали обработать кабину пилота спиртом. Замерили - оказалось, что степень зараженности стала равно нулю. А когда замерили радиацию на следующий день, оказалось, что степень зараженности восстановилась вновь», - отмечает Александр Конорев.

Владимир Екимов: Пустые дома, «рыжий лес» и красные розы

Владимир Екимов прибыл на Чернобыльскую АЭС 16 мая 1987 года, а уехал 20 июля. Будучи офицером Вооруженных сил СССР, в звании майора, он как специалист химик-радиолог был направлен для работы в разведотдел Оперативной Группы Штаба ГО СССР. Естественно, Владимир имел доступ к любой информации и видел материалы съемки ЧАЭС и города Припяти сразу после аварии.

Основной задачей Владимира Екимова была проработка маршрутов, по которым шло очищение загрязненной Припяти. Масштабы ликвидации последствий катастрофы были впечатляющими. Так, уровень радиации в радиусе 5-10 километров от АЭС варьировался от 5 мили рентген в час до 30-35 мили рентген в час, а в отдельных местах промышленной зоны гораздо выше. «В семи тысячах помещений третьего и четвертого блоков АЭС уровни радиации составляли от 300 микрорентген в час до 2-5 рентген в час. Первыми в эти помещения приходили мы - разведчики и ежедневно делали замеры радиации. Нашими данными пользовались все структуры по ликвидации аварии - для принятия необходимых решений на проведение ликвидационных работ, для расчета времени пребывания людей в радиоактивной загрязненной зоне и т.п.», - объясняет Владимир Екимов

«Получив доступ «Всюду», я приступил к знакомству с радиоактивной обстановкой на АЭС и прилегающей территории в 30-километровой зоне. И, что первое меня поразило, вовсе не вид грандиозного сооружения «Укрытие», а попросту - саркофага, а именно покинутый город Припять, пустые деревни, бродячие собаки и «рыжий лес», в радиусе 10 километров лентой опоясавший АЭС. Маршрутов, радиационную обстановку на которых мы контролировали, было около 80, а их протяженность составляла свыше 3000 километров. Самые поразительные проходили вблизи станции и  навевали некую безысходность. Однажды, ведя по маршруту радиационную разведку, мы натолкнулись на очаг очень высоких уровней радиации - до 40 рентген/час. Для более детального обследования прилегающей к дороге территории мы свернули в «рыжий лес» на просеку, идущую вдоль высоковольтной линии электропередач. День был жаркий и сухой. Мы заехали вглубь леса метров на 300, где и начали поиск «светящегося» объекта. Первое, что поразило, электрический треск сухого ионизированного воздуха, который заглушал пение птиц, сушил горло и мешал дышать. В небе кружил вертолет, проводивший радиационную разведку и наблюдение за потенциально пожароопасными участками оголенного лесного массива. Вокруг нас стояли голые деревья хвойных пород,  под которыми на земле ровными кругами лежали иголки ярко-рыжего цвета. Сквозь поредевший лес кое-где проглядывали отдельно стоящие зеленые березы, по странным обстоятельствам уцелевшие от радиоактивного нашествия. «Фонивший» объект мы быстро разыскали, им оказался небольшой, из трех железобетонных плит, штабель. Вероятно кто-то вывез эти плиты со станции и спрятал в лесу», - вспоминает Владимир Екимов.

Однажды выпала Владимиру Екимову и необычная задача: стать консультантом киносъемочной группы киностудии Министерства Обороны СССР, которая снимала учебный фильм «Организация радиационной безопасности» на фактическом материале. Вместо актеров в нем участвовали реальные ликвидаторы. «В съемочной группе были и женщины, которых мы решили встретить цветами. За ними мы отправились в тепличное хозяйство, находившееся в Припяти. Когда мы въехали в «мертвый город», было немного жутковато. Кругом стояли пустые дома, стадионы, застывшие аттракционы и детские площадки. Мы подъехали к зданию школы, где располагался штаб дозиметристов. Нас встретила начальник смены Татьяна Графинова, у которой мы забрали данные о радиационной обстановке в городе и спросили, как проехать к тепличному комплексу. Прибыв на место, мы были крайне удивлены - несколько гектаров «чистой» земли находилось под стеклянной крышей, а на ней росли ягоды и овощи. Но, что поразило больше всего, это огромная плантация благоухающих роз ярко-красного цвета, которые выглядели совершенно также, как розы, цветущие в палисадниках Чернобыля», - рассказывает наш собеседник.За участие в ликвидации катастрофы на Чернобыльской АЭС Владимир Екимов был награжден Орденом мужества, медалью «За отличие в воинской службе» первой степени и многими другими наградами.

ЦФО, Курск (Курская область)

Нашли ошибку? Выделите ее и нажмите Ctrl+Enter